Журнал индустриальной истории

Телеграмм-канал:  @rustechnic
Youtube-канал:   https://www.youtube.com/c/РусскийТехник

В. Перцов. Впечатления современника о Гастеве

Статья В. Перцов. "Гастев" // Новый Леф, 1927, №8-9 – с.75-79

    Я представлял себе Гастева высоким молодым парнем в сапогах,
    непременно кудрявым. Таковы были его произведения, которые в первые
    годы революции - 1918 и 1919 - стали печататься повсюду, {стр. 76}
    - в журналах "Творчество", "Пламя" и других, носивших не менее
    восторженное имя. В этих странных не то стихах, не то прозе поражало
    сочетание невиданного индустриального пафоса с какой-то ничем не
    прикрытой наивностью и безвкусицей.
       Его первая книжка, изданная Петроградским пролеткультом, -
    небольшая брошюрка, в которой было три десятка стихотворений, - так
    и была названа без экивоков, что называется в лоб - "Поэзия рабочего
    удара".
       Такие вещи должны были выйти из-под пера только очень молодого и
    влюбленного в свой голос человека.
       Все оказалось не так, как я думал. Гастев был почти вдвое старше
    меня, носил рыжие усы и немного стыдился своей поэзии. Вероятно,
    многие из своих стихов он написал давно, еще в Париже, когда вместе
    с А. В. Луначарским и, кажется, Лебедевым-Полянским, устраивал там
    "Лигу пролетарской культуры".
       Он гордился своим тщательным анализом профессии металлиста и
    ошарашивал своих литературных друзей длинными бумажными простынями,
    на которых по клеткам были разнесены тайны рабочей квалификации.
       Эту свою работу он проделал в 1918 году на заводе б. Всеобщей
    компании электричества.
       Когда его удавалось вызвать на литературные разговоры, он
    становился непримиримым отрицателем. В то время ему было глубоко
    чуждо какое бы то ни было преклонение перед прежней литературой,
    свойственное людям горьковской биографии.
       Он воплощал в себе образ пролетариата не как класса-преемника,
    хранителя культурных традиций, но как класса-новатора.
       Уже в то время "хранителей" развелось великое множество, и была
    справедливость в том, что человек, связанный неразрывно с
    политической и культурной историей пролетариата, резко выступал в
    защиту новых художественных форм.
       Многие хорошие революционеры относились к искусству примерно так,
    как к фабрикам и заводам: перешло, мол, в собственность рабочих и
    крестьян, значит, заноси в инвентарь, пользуйся по потребностям,
    охраняй это народное достояние по способностям.
       Но Гастев к фабрикам и заводам относился несколько подругому. Он
    был еретиком. Он носился со своими планами новой организации работ,
    которые казались вдвойне фантастическими на фоне непосредственной
    вооруженной борьбы за территорию. Гастев исходил из того, что новый
    собственник производства - класс производителей - должен был дать и
    новую постановку вопроса о формах и методах этого производства.
       Тем более радикально мог ставить он вопрос о новых формах
    художественной культуры.
       В одной из своих статей, намечая "контуры пролетарской культуры",
    Гастев утверждал:
       "С пролетарской культурой мы должны связать ошеломляющую
    революцию художественных приемов. В частности, художникам слова
    {стр. 77} придется разрешить уже не такую задачу, какую поставили
    себе футуристы, а гораздо выше.
       Если футуристы выдвинули проблему "словотворчества", то
    пролетариат неизбежно ее тоже выдвинет, но самое слово он будет
    реформировать не грамматически, а он рискнет, так сказать, на
    технизацию слова" ("Пролетарская культура", 1919 г. N 9 - 10).
       С этим багажем своих художественных связей он не расстался и
    много лет спустя. Создавая свой метод научной организации, он
    работал одно время над формальным анализом резолюции пленума ЦК
    партии "О хозяйственном положении". Его заботила мысль о том, что
    такие важнейшие документы, как резолюции, определяя собой поведение
    тысяч и миллионов людей, являются недостаточно определенными и
    точными по своей форме.
       Исследуя методы организации словесного материала, он вспоминал
    Хлебникова:
       "Такой гений слова, как Велемир Хлебников, свои поэтические
    изыскания закончил, собственно говоря, инженерией слова и
    математикой образа" (Гастев, "Плановые предпосылки", изд-во НК РКИ
    СССР, М., 1926 г.).
       В 191819 годах Гастев, как поэт, числился за Пролеткультом. Там
    предлагали "взять" старую форму и "влить" в нее новое содержание.
    Это было очень далеко от того, что хотел делать Гастев.
       Когда "содержание" отдали на откуп пролетарским поэтам, а
    профессиональных мастеров слова хотели сделать спецами по вопросам
    формы, то в равной мере развращали и тех и других. Нужно было, чтобы
    прошел ряд лет и на примере Кириллова, Герасимова, Александровского
    и других "первых учеников" Брюсова-Белого увидели плачевные
    результаты этого "вливания".
       От Пролеткульта Гастев отделился легко и окопался на заводе, не
    связав себя положением профессионального литератора. В этот короткий
    промежуток времени, в 1919 году, когда он вновь вернулся к
    искусству, симпатии его окончательно определились. Его союз с
    футуристами хотя и не принял организационных форм (Гастев в этом
    отношении человек "дикий"), но уже стал постоянной платформой его
    выступлений.
       Творчество Маяковского и Хлебникова произвело на него могучее
    впечатление. Если он искал характеристики художественной культуры
    пролетариата, то он обращался неминуемо к футуризму, чтобы,
    оттолкнувшись от него, обосновать свои предвидения.
       Хлебников писал о Гастеве:
       "Это обломок рабочего пожара, взятого в его чистой сущности, это
    не ты и не он, а твердое "я" пожара рабочей свободы, это заводский
    гудок, протягивающий руку из пламени, чтобы снять венок с головы
    усталого Пушкина - чугунные листья, расплавленные в огненной руке".
       Литературные произведения, написанные Гастевым в
    послереволюционный период, созданы в атмосфере этих настроений. Они
    {стр. 78} резко отличаются от того раннего периода творчества,
    который в последнем издании его книги знаменательно озаглавлен
    "Романтика".
       Гастев не доверял слову, взятому в его привычном литературном
    выражении. Он стремился его "реформировать", создавая тем отсрочки
    для окончательного решения.
       "Мы пришли с новой вестью, достоверной, как железо, и бодрой, как
    звуки мотора в пустыне...
       ...Не тех пропетых, говоренных человеческих слов.
       - Хотим выше...
       ...Мы их поднимем, взвеличим, механизмы.
       Пусть же тревожней и выше занудят валы.
       Стремглав ударят миллионами рук кузнецы.
       И прервут.
       Прольется лавина чугунного грохота.
       Дрогнет земля под паровыми молотами, зашатаются города, стальные,
    машинные горы заполнят все пустыри и дебри рабочим трепетом.
       И прервут.
       Промчатся огненные вестники подземных мятежей.
       И еще прервут зловеще.
       ...Выйдут силачи - чудеса-машины-башни.
       Смело провозгласят катастрофу...
       ...Оратор, замолкни.
       Певучие легенды, застыньте.
       Ох, послушаем, -
       Заговорят возведенные нами домны.
       Запоют вознесенные нами балки".
       - Анонимная воля производительного класса гремела в этих призывах.
       "Нет сил.
       Мы валимся на работе.
       Хлеб остается только в музеях.
       Надо решиться: мы манифестируем.
   

    ...............

       Трубы голодной дивизии дымят непрестанно. Они шествуют в дымовом
    кессоне. Солнце завешено. Многомильный суровый мрак - знамя дивизии
    голода.
   

    ...............

       Ураганная открывается работа.
       Плуги - ихтиозавры в тысячу челюстей. Впиваются. Жрут застывшую
    землю и тут же, испепеленную, изрыгают...
       Стелют мягкое поле для хлеба.
   

    ...............

       Хлеб еще не снят. Урожай еще не собран.
       А работникам плохо...
       - Те, которые могут проработать без устали сорок восемь часов, -
    на экстренные поезда.
       {стр. 79}
     
       И бесповоротно:
       делаем,
       работаем,
       достигаем.
       Выхода нет: умереть или изобрести.
   

    ...............

       В корнях зеленого хлеба задрожали растительные токи.
       И солнцем управляют как плавильной печью...
       Хлеба наливаются часами, минутами".
     
       Это поэзия "конкретных предложений". В эпоху военного коммунизма
    был заготовлен гимн индустриализации, марш эпохи великих работ.
       Приближалась развязка. От таких слов можно было переходить только
    к делу. "Пачка ордеров" - последнее произведение Гастева, написанное
    им в 1921 год, ставило точку. В "технической инструкции",
    сопровождавшей "ордера", автор указывал: "идет грузное действие, и
    "пачка" дается слушателю, как либретто вещевых событий".
     

       Ордер 05. 

       Инженерьте обывателей.
       Загнать им геометрию в шею.
       Логарифмы им в жесты.
       Опакостить их романтику.
       Тонны негодования.
       Нормализация слов от полюса к полюсу.
       Фразы по десятиричной системе.
       Котельное предприятие речей.
       Уничтожить словесность.
       Огортанить туннели...
     
       Бедные мечтатели пролеткультской эстетики.
       Гастев однажды уже ушел от них и теперь.
       Уходил, чтобы не возвращаться.

       Этот бешеный залп повелительных наклонений был "формулой
    перехода" к настоящему событию, к большому движению людей и вещей.
    Гастев выносил к этому моменту свой замысел института труда и сквозь
    огромное сопротивление времени прорвался к реальной работе по
    переделке рабочего человека.