Журнал индустриальной истории

Подписывайтесь на телеграмм-канал   "Русский техник", а также смотрите на youtube:   https://www.youtube.com/c/РусскийТехник

Алексей Гастев. Стихотворения в прозе.

Мы растем из железа


Смотрите! - Я стою среди них: станков, молотков, вагранок и горн и
среди сотни товарищей.
Вверху железный кованный простор.
По сторонам идут балки и угольники.
Они поднимаются на десять сажен.
Загибаются справа и слева.
Соединяются стропилами в куполах и, как плечи великана, держат всю
железную постройку.
Они стремительны, они размашисты, они сильны.
Они требуют еще большей силы.
Гляжу на них и выпрямляюсь.
В жилы льется новая железная кровь.
Я вырос еще.
У меня самого вырастают стальные плечи и безмерно сильные руки. Я
слился с железом постройки.
Поднялся.
Выпираю плечами стропила, верхние балки, крышу.
Ноги мои еще на земле, но голова выше здания.
Я еще задыхаюсь от этих нечеловеческих усилий, а уже кричу:
- Слова прошу, товарищи, слова!
Железное эхо покрыло мои слова, вся постройка дрожит нетерпением. А я
поднялся еще выше, я уже наравне с трубами.
И не рассказ, не речь, а только одно, мое железное, я прокричу:
"Победим мы!"

***

Мы идем



Мы падали. Нас поражали.
Но в муках отчаянных все-ж мы кричали:
"Мы явимся снова, придем".
Серые дни поползли по земле.
Попрятались красные зори, забыты надежды, был выжжен сомненьем порыв.
То яростно бился о камни, то черной тоской залегал по долинам ветер -
бездомный скиталец; таился и жался измученный.
Но все-ж, собирая последние силы, он вихрем взвивался в заснувшие
выси, тучи ленивые в миг разрывал и показывал солнце; падал стремглав он
опять с вышины, буйно туманы в низинах кружил и свистом пронзительным даль
прорезал: "Мы явимся снова, придем!"
Кутали землю, как трауром черным, душили тяжелые ночи.
Шарила в царстве своем, разгулялась костлявая смерть. Плакал дождем
постоянно рассвет, в саванах белых все шли без конца вереницы... Злые и
жадные тени кружились над жертвой, ее поругали. Вздох проносился
предсмертный, глубокий, глаза потухали... Но блеском последним все ж тьму
прожигали: "Мы явимся снова, придем!"
А на том берегу пировали, Там - танцы, безумно веселые танцы. На
чьих-то могилах воздвигнуты новые замки. Музыка в диком угаре неслась: "Он
умер, он умер. Не встанет".
Пьяный разгул увлекал... Увлекал до бессилья. Пир истомил их, устал"
они. Мирно, покойно дремали.
Совсем безмятежное, тихое утро...
Вдруг с наших, казалось, умерших постов, началась перекличка:
барабанили зорю.
Музыка замков дала перебои: "Нет, не придет, не воскреснет".
Дала перебой и затихла. Совсем замерла ожиданьем... А с нашего берега
звонко неслось: "Мы снова, мы снова идем.. Мы прямо с работы, мы с душных
заводов, чумазые, с шахт и из темных подвалов. И прямо на светлый ваш пир".
Светало... На замках тревожно играли и бились ночные огни. А со небу
шла, расходилась, как вольная песня, заря, то тихо верха облаков зажигала
надеждой, то дерзким пожаром рвалась, огнем обнимала холодное небо.
Идем мы и дышим мятежной отвагой. Просятся, рвутся, летят н поют
переливы восторженных слов.
Мы идем. Нам нельзя не итти; встали мрачные тени недавних разбитых
бойцов; поднялися живые преданья былого - сраженные раной отцы.
Мы за ними.
Совсем впереди, и сильней, и отважней, чем мы, зашагали пришедшие в
жизнь молодые борцы. А вот ваши подруги - друзья по станку. В руках они
счастье свое дорогое - детей - принесли. И смотрите: от груди едва оторвался
ребенок, а делает радостный взгляд к небесам, вольные всплески рученек, к
новому миру он рвется.
И идем, и бежим, и несемся громадой своей трудовой.
Нас ничто не страшит: мы пути по пустыням, во дебрям проложим.
По дороге - река... Так мы вплавь! По саженям... отмахивать будем и
гребнистые волны разрежем.
Попадутся леса... Мы пронижем и лес своим бешеным маршем!
Встретятся горы... До вздохов последних, до самых отчаянных рисков к
вершинам пойдем. Мы возьмем их!
Мы знаем, - заколет в груди... Но великое с болью дается. Для великого
раны не страшны. До вершин доберемся, возьмем их!
Но выше еще, еще выше! - В победном угаре мы с самых высоких утесов,
мы с самых предательских скал ринемся в самые дальние выси!
Крыльев нет?
Они будут! Родятся... во взрыве горячих желаний.
О, идемте, идем!
Уже - в прошлом осенняя, дикая, пьяная ночь. Впереди - залитая
волшебною сказкой, вся в музыке тонет, вся бьется, как юное счастье -
свобода.
Идем!

***

Моя жизнь


Велика в прошлом, бесконечна в будущем жизнь моя.
Много столетий я не запомнил. Помню лишь, когда ходил закованный и был
привязан к тюрьме моей - работе.
Это я двести лет тому назад бил и разбивал машины. Это я, еще весь
человеческий, восстал против холодных недругов своих. Я отдал тогда всю
страсть свою этому железному единоборству; я тогда призывал богов на помощь
себе и все же в борьбе потерял не одну голову. Я отчаивался тогда и бросался
на отточенные резцы машин, крошил их, но и сам бился в тисках металла.
Это я сто лет назад залил улицы мировых городов своей кровью и
развертывал знамена со словами восстания и мести.
Это я же бился потом и терзал свое собственное тело по ту и по эту
сторону границ.
И теперь опять я, и уже как будто вновь рожденный, иду н строю. Все
проходит через мои руки в орудия. Создаю виадуки, дороги, машины,
микроскопы. Через пульс моего ставка и штрих моей пилы я ощущаю самые
сокровенные мысли.
Я - носитель беспощадного резца познания.
Всюду иду со своим молотом, зубилом, сверлом. По всему миру... Шагаю
через границы, материки, океаны. Весь земной шар я делаю родиной.
Стою перед рабочим домом в Берлине. Стою и восторгаюсь: вот мой
громадный, мой тяжелый, неуклюже-сильный дом. И все в нем мое: н входная
арка с высеченным молотом, Который рвется из камня и просит песни, и
Наковальня на столе секретаря, и шеренги товарищей, идущих взад и вперед.
Вхожу в кооператив в Манчестере и дрожу от радости: мое. Рожденное
вдали, но по созвучию с моим, близким.
Я под сводами парижской Биржи Труда, прокопченной и черной. Сначала
чужая, выстроенная на чужие, нерабочие деньги, она стала наша, и ее
прокопченные стены сделались символом надорванной усталой силы.
Несчастие... Яма, могила... На юге Африки взрыв. Тысяча жертв. Это -~
удар, это... мне удар... в самое сердце.
Бездымные шахты, покрытые пеплом... Это - на краю света, памятник
моему раненому, моему мировому сердцу.
Умерло мое вчера, несется мое сегодня, и уже бьются огни моего завтра.
Не жаль детства, нет тоски о юности, а только - вдаль.
Я живу не годы.
Я живу сотни, тысячи лет.
Я живу с сотворения мира.
И я буду жить еще миллионы лет.
И бегу моему не будет предела.
***

Встреча


Медленно...
Ох, грузно мы движемся.
С нами весь скарб наш -
Сто поездов с кандалами.
Погреба пыток.
Озеро гнилого пота.
Собрали всю кровь, опоясали землю и провели кровавый экватор.
Трупный смрад миллионных кладбищ с нами.
Прекрасные, великие командиры мира. Мы все торжественно несем с собой.
Вот улики.
Встать! Суд идет.
- Монахи. Попы. Проповедники.
Ваше слово.
Входите.
Ваш конвой из страшных чертей оставьте.
Херувимы, чудотворцы, немедленно в огненные ризы, в огненные крылья. И
марш на небо.
- Монахи. Пузатые архиереи, ваше слово.
Молчите?
- Приговор: в огороды, на сбор картошки.
- Императоры, большие, маленькие, живые, мертвые, наследники, короли,
принцы.
Все в золотую шеренгу.
Кто из вас способен к нам, чернорабочие:
Плата по тарифу.
- Финансисты, империалисты, дипломаты.
Это вы начали человеческую мясорубку.
Вот они восемь миллионов могил двадцатого века.
Вот восемь миллионов кандидатов харкают кровью.
Глядите, вот миллионы сумасшедших.
К ответу!
Мы в черном, мы злые, мы зверски решительны.
- На кухню,- чистить и подметать отбросы.
А-а-а-а...
Вы испугались?
Вы в новом белье.
Вы приготовились к расстрелу.
Ну, так знайте.
Начнем.
Наделаем триста тысяч глупостей.
Миллион ошибок.
Тысячу раз растеряемся по-детски.
Мы сотни раз явимся на торжественное собрание и прожжемся сомнением.
И опустим руки.
И снова кверху.
Мы будем окружены своими...
И попробуем голод превратить в праздник.
- Чтобы не пикнуть.
Ни слова...
Иначе мы опять вас разжалуем из чернорабочих в монахи, императоры,
дипломаты.
И скажем:
Вот.
Поезда с кандалами.
Погреба пыток.
Озера пота.
Кровавый пояс земли.
И кладбища, кладбища.
Все перед вами.
Не мигайте.
И ждите.
Год.
Два.
Десять лет.
Но включим машину и без сожаленья загремим фортиссимо.

***

Гудки


Когда гудят утренние гудки на рабочих окраинах, это вовсе не призыв к
неволе. Это песня будущего.
Мы когда-то работали в убогих мастерских и начинали работать по утрам
в разное время.
А теперь утром, в восемь часов, кричат гудки для целого миллиона.
Теперь мы минута в минуту начинаем вместе.
Целый миллион берет молот в одно и то же мгновение.
Первые ваши удары гремят вместе.
О чем же воют гудки?
- Это утренний гимн единства!
***

Мы посягнули


Кончено! Довольно с нас песен благочестия!
Смело поднимем свой занавес. И пусть играет наша музыка.
Шеренги и толпы станков, подземные клокот огненной печи, под'емы и
спуски нагруженных кранов, дыханье прикованных крепких цилиндров, рокоты
газовых взрывов и мощь, молчаливая пресса, - вот наши песни, религия,
музыка.
Нам когда-то дали вместо хлеба молот и заставили работать. Нас
мучили... Но, сжимая молот, мы назвали его другом, каждый удар прибавлял нам
в мускулы железо, энергия стали проникала в душу, и мы, когда-то рабы,
теперь посягнули на мир!
Мы не будем рваться в эти жалкие выси, которые зовутся небом. Небо -
создание праздных, лежачих, ленивых и робких людей.
Ринемтесь вниз!
Вместе с огнем и металлом, и газом, и паром нароем шахт, пробурим
величайшие в мире туннели, взрывами газа опустошим в недрах земли непробитые
страшные толщи. О, мы уйдем, мы зароемся в глуби, прорежем их тысячью
стальных линий, мы осветим в обнажим подземные пропасти каскадами света в
наполним их ревом металла. На многие годы - уйдем от неба, от солнца,
мерцания звезд, сольемся с землей; она в нас, и мы в ней.
Мы войдем в землю тысячами, мы войдем туда миллионами, мы войдем
океаном людей! Но оттуда не выйдем, не выйдем уже никогда... Мы погибнем, мы
схороним себя в ненасытном беге и трудовом ударе.
Землею рожденные, мы в нее возвратимся, как сказано древним, но земля
преобразится: запертая со всех сторон - без входов и выходов! - она будет
полна несмолкаемой бури труда; кругом закованный сталью земной шар будет
котлом вселенной, и когда, в исступлении трудового порыва, земля не выдержит
и разорвет стальную броню, она родит новых существ, имя которым уже не будет
человек.
Новорожденные не заметят маленького, низкого неба, потерявшегося во
взрыве их рождения, и сразу двинут всю землю ва новую орбиту, перемешают
карту солнца и планет, создадут новые этажи над мирами.
Сам мир будет новой машиной, где космос впервые найдет свое
собственное сердце, свое биение.
Он несется...
Кто остановит пламя тысячи печей-солнц, кто ослабит напор в взрывы
раскаленных атмосфер, кто умерит быстроту маховиков-сатурнов?
Планеты бешено крутятся на своих осях, как моторные якоря-гиганты. Их
бег не прервать, их огненные искры не залить.
Космос несется...
Он не может стоять, он родятся и умирает и снова родится, растет,
болеет и опять воскресает и гонится дальше...
Он достигает, он торжествует!..
- Упал, упал!
Тонет... Отчаялся...
Но огонь плавит все, даже тоску, даже сомнение, даже неверие.
И снова жизнь, клокотанье, работа!
Будет время, - одним нажимом мы оборвем работу во всем мире, усмирим
машины. Вселенная наводнятся тогда радостным эхом труда, и неизвестно, где
рожденные аккорды зазвучат еще о больших, незримо и немыслимо далеких
горизонтах.
И в эту минуту, когда, холодея, будут отдыхать от стального бега
машины, мы всем мировым миллиардом еще раз, не то божески, не то демонски,
еще сильнее, еще безумнее посягнем!